Так давно я не писала, а тут вдруг захотелось написать, вообще. Дело в том, что вчера мы ходили в заповедное место под названием Малиновая гряда, там стооолько мусору! Главное идешь – и сперва же и написано –костры не жечь, не мусорить, не стрелять в белых лебедей, не плакать, не плясать, песен не петь и все такое –а все равно как глянула я со склона –аж дух захватило (дух это то,что сидит у меня внутри и иногда по пятницам или вот вчера каааак зайдется), а склон это такое место, куда зимой ходят сноубордисты, то есть опасное место, то есть не такое опасное, как наша вновь построенная канатная дорога, куда прыгаешь на ходу в кабину как в неизбежность и ноги подкашиваются, а внизу уже тебе и бездна во всю ширь, если она существует. А тут по склонам растут многовековые наверняка стволы такие широченные с моих три ладони – и вдоль по ним мусор всякий стелется, пакеты там, отходы всякие. Это не то, что мы недавно убирали лесополосу за улицей 40 лет Победы, там тоже хватает всякой ерунды,особенно шприцов и пакетов из-под семечек и также я нашла ботинки, на меня налаял пес, но это всё чудеса среди людей, 40 лет Победы мы кое-как убрали, а с Малиновой грядой беда. Ко мне еще пристал журналист в шляпе, мальчик, я тащила мешок черный как моя голова и в другой руке ничего не тащила, а тащила палку, на которую насаживала бутылки, и он пристал - а много ли мусора и всегда ли столько мусора и не потому ли я тут,что поблизости живу. А к нам на работу хотел между тем устроиться цыган и тоже убрать 40 лет Победы, а девы, которые уже у нас работают, нашли во вконтанкте, что он цыган, и стали стонать давайте его не возьмем, у него глаз плохой и вдруг он уворует красного козла. И цыгана не взяли, а взяли девочку Алёну тоже издалека, но без порочащих честь и достоинство нюансов. Я хотела написать стих (не про это, а вообще), но стих у меня не выходит, а одна бабка гаркнула мне на ухо однажды недавно, я как раз шла узкой улицей, потом в пальцах была пыль, она гаркнула мне в ухо - куда катится этот мир, дураки! Я ее хотела послать на канатную дорогу, там очень видно, куда катится мир, он катится куда-то влево, поворачивая прочь от городского округа город Бор, подальше,подальше, как большая шаровидная молния, не знает куда ему деться на самом деле среди этих двух необратимых как лес рек, и продолжает катиться вдоль и поперек, перекатываясь краями и загребает под себя всё вокруг,всё, и Чкаловскую лестницу, которую построили пленные немцы, и вековые ели, и монастырь мужской, и всех пастырей и всю паству, и всех людей, больших и мелких, пропотевших мелким своим потом будних дел, открывающих в ночи рот, когда спят, в попытке поглотить –и их тоже. И потом внезапный ветер качнется вдали и замрет наискосок от самого края, крайнего края мира, и вдруг лопнет чем-то красным, или синим, или розовым воздушным шаром и только эхо останется стучать в ухе бабкой в зеленом затасканном халате, раскосым цыганом, лающими барабанами, валторнами, будущими олимпийскими чемпионами школы олимпийского резерва с улицы Ульянова, блеющим красным козлом на белом сияющем холсте.

( ... )

На работу к нам пришла девушка Виктория, она переехала из одного небольшого северного города и представляет из себя вымирающий тип страдающего интеллигента –то есть она ест с ножом, не употребляет слово «дура» и носит деловые костюмы. На мой наивный запоздалый вопрос, как ей тут у нас живется, Виктория ответила, что все бы ничего, но люди очень злые, особенно, если едешь в общественном транспорте. И с глазами, полными слез, рассказывала, как ее обозвали уродиной, когда она ехала в автобусе номер 1 в норковой шубе, и как одна дама с ребенком пяти лет, пролезая к выходу, послала ее в жопу. Однажды мы пошли на обед в… нашу…ээээ… корпоративную столовую и на Викторию в очереди в столовой наорал безумный юноша из театрального института со словами: «ненавижу таких людей» и «я всегда таких людей ставлю на место!» (Виктория всего лишь попросила не влезать без очереди). Все мы, кто как может, пытаемся сгладить впечатление (едим с ножами, не употребляем слово «дура» и пытаемся носить деловые костюмы) и в это раз я, поедая суп, пыталась убедить ее, что не надо так близко принимать к сердцу такие ситуации и обращать на дураков внимание. Вечером я стояла на остановке, ждала общественный транспорт, увидела, что едет маршрутка - и в толпе людей понеслась к дверям. Вдруг чувствую, что в бок меня пребольно кто-то пихает, прямо сносит с ног. Оборачиваюсь – женщина, неприятной наружности. Я ей очень мирно говорю: – Девушка, зачем же вы толкаетесь? На что тут же получаю ответ басом: -Да кто тя толкает?! Тя толкнешь- ты ляжешь! –и девушка, оттерев меня телом, вваливается в автобус. Хлопая глазами, я тоже влезла в автобус и в полном остолбенении поехала. В душе моей пылал огонь, я хотела как- нибудь ответить, метнуть дротик, дернуть за косичку, дать пинка, я мысленно представляла себя Человеком-Пауком и Бэтменом, но дева с наглым видом жевала жвачку и была пуленепробиваема. Тогда я попыталась возвыситься над ситуацией, обратилась к своему внутреннему я, оно же я, но внутреннее я угрюмо забилось под ребро и категорически не хотело мне ничем помочь, я мысленно начала себя хвалить, вспоминать все свои достижения, дошла до экзамена в ГИБДД, вернулась обратно к истокам, пыталась петь про себя веселую песню, потом петь песню про себя, но тщетно. Грусть моя меня не покидала.

На пути к дому мне попалась пьяненькая старушка в зеленом кашемировом пальто и платке, перевязанном крест-накрест на груди. Она шла мне навстречу и,завидев меня, начала притопывать ногами, трясти плечами и громко петь: - «Вот иду красиваяяяяяя, потеряла ксиву яяяя, эх-ма-тру-ляля, бедрами виляю,эх, ма-тру-ля-ля, всем накостыляю!» Поодаль трое мужчин распивали спиртные напитки и закусывали баранками.

Если когда-нибудь возродится телепередача Клуб кинопутешественников и я вдруг включу телевизор и увижу, что такая телепередача возродилась, тогда я напишу им письмо и расскажу, как мы ездили в путешествие в Великий Устюг. Российские железные дороги и компания аэрофлот никак не улучшают мою жизнь, даже не стремятся, а только всё им деньги, деньги подавай за их услуги. Благодаря им мы были вынуждены отправится в путешествие на автобусе марки неоплан, созданном китайцами для китайцев (два ночных переезда), в сопровождении женщины, условно носящей название «экскурсовод» по имени Клавдия Александровна, а на деле, я так понимаю, обладающей примерно теми же знаниями о том, куда мы едем, зачем и за что, что и я, в компании женщин, детей и мужчин разного возраста, пола и воспитания.

Великий Устюг. Река Сухона.

( ... )

Иногда я думаю, что живу одна. Не в смысле одиночества, потому что что такое одиночество. Одиночество это когда ты ложишься спать и кладешь рядом с собой на постель телефонную трубку, то есть одиночество это очень конкретное действие.Или несколько телефонных трубок – одну от нормального телефона, одну от мобильного и еще другие, у кого какие есть, беспроводные устройства для связи, так в правилах дорожного движения записано, – это на случай, если придется вызывать скорую помощь или господа бога, так я себе это представляю. Ну, например, захотел среди ночи попить, а двинуться невозможно, а тут телефонные трубки, весьма кстати. Ты звонишь, а на другом конце провода отвечают: - ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии. Только тут, как известно, Кончита окончательно поверила в его смерть и приняла обет молчания.

Однажды я так покупала себе пальто, нужно было простое черное пальто, и когда я зашла в магазин, то думала, что одна и смогу сделать свободный выбор, в магазине было благостно – был огромный выбор черных пальто различных фасонов, но в основном все на стандартные фигуры, ноль в ноль, помню в детстве у меня была такая штуковина – из журнала надо было вырезать девочку, белокурую, и всякую одежду для девочки –трусы, носки, платье, вырезать надо было аккуратно, так как к одежде были приделаны бумажные крючочки –и вот ты вырезал и можешь теперь беспрепятственно надевать это на куклу, трусы, всё, она молчаливо всё это снесёт. Сносит и бросит. Такие же висели и пальто в магазине, если к ним приделать присоски - можно было бы их присасывать на любую стандартную фигуру, но тут ко мне сразу подошли и стали спрашивать, что я хочу, они наверняка подумали, что я не обойдусь без их помощи, они это делали из соболезнования, может, или из каких личных соображений, из сострадания еще, возможно, из милосердия. Я тут прочитала, что милосердие выше справедливости, вроде бы так в какой-то молитве написано. Про это, интересно, думали всякие подданные, когда просили – смилуйся, государь, или что-нибудь в этом роде, или я, когда пыталась найти ответ.

Лица у помощников были гладкие, загорелые, напомаженные, мое лицо отражалось в их лицах, оно было против их лиц совершенно страдальческое лицо, неухоженное, с пятнами от тонального крема под глазами, а над пятнами сами глаза, сами пятна. Я тогда купила два черных пальто, одно на трех пуговицах, другое на четырех, одно с плечами назад, как у боксера, казалось, что оно мне велико, а может и вправду, а второе приталенное с отворотами, такое пальто мне не идет, но я его купила, у меня были деньги, оба пальто были совершенно черного цвета, никаких гусиных лапок. И мне тогда подарили брошь – зеленую бабочку, приготовленную на убой. У нее тоже выпукло торчали глаза, я ее прицепила сразу на куртку и так и пошла, но это не имеет никакого отношения к одиночеству, это только демонстрирует твою способность вступать в отношения со всякими людьми. Чаще всего такое просто-напросто невозможно. Может, быть, если выпить пепси, то да, но в обычном бытовом варианте, вы понимаете. Но бывает, когда на тебя смотрит и улыбается гладкое загорелое лицо, ты думаешь, а не так ли в самом деле выглядит вседержитель судеб, может быть, он сосредоточился в этом лице, на большее ему не хватило гормона роста, и пытается теперь донести до тебя. И пытается теперь донести до тебя два пакета с пальто, сгибается, хватается за живот и громко хохочет.

Мы все живем в одном большом, даже, можно сказать, огромном доме, и все всё знают друг про друга, даже если им всё равно. Если стоит гроб – все знают, чей это гроб, кто богач, кто бедняк, у кого какие, так сказать, новости. Однажды мы с братом пошли гулять, во двор, на горку, как раз нападал снег, он хотел покататься с горы, а мне было три года, я просто пошла с ним, не как овца, а просто пошла погулять. На горе стоял мужчина в валенках, тренировочных штанах, заправленных в валенки, и в куртке коламбия, а под горой суетился его отпрыск, я его даже знаю, это был мальчик Дима, у которого аллергия на молочные каши. Этот Дима как меня увидел, так начал вокруг виться, виться и совершенно не давал моему брату нормально покататься с горы, он спешил поперек нас влезть на гору и не дожидался пока мы уйдем с трассы, а ехал вниз и врезался в нас со всей своей силы и скорости. Его отец ничего не делал, а просто стоял наверху и кричал: -Дима, иди я тебе поменяю варежки, у тебя замерзли руки. Но Дима к нему не шел, у него, правда, все варежки были в снегу, с катышками из снега, налипшими по всей варежке, правой и левой. Так как Дима не шел, этот отец сморкался в большой платок, который вытаскивал из кармана куртки, и платок потом еще долго метался по ветру, пока он пытался его сложить обратно в куртку, у него были неловкие большие пальцы, у этого отца, и смешная шапка петушок, серого цвета.

Мой брат был веселый, он всё время гоготал и не сказать, что обращал на всё это внимание, а я обращала, над нами опять трещали провода, над горкой идут провода, электрические, и они трещат, если прислушаться. По ним идет ток или где-то вдалеке на них сидят птицы и болтают о том, о сём. Хотя брат утверждает, что это ток. Но я уверена, что и птицам есть о чём поговорить. Я однажды бегала за птицей, это было на автобусной остановке, а она бегала от меня, и я никак не могла понять, почему она бегает от меня, словно бегун на длинную дистанцию. А потом появилась ясность, я увидела, что у нее часть крыла волочится по земле вслед за ней, то есть это значит, что она не может от меня взлететь, а не потому, что она думает, что она Усейн Болт, она, наверное, в такие секунды совсем не думала, наверное, ей было просто больно. Я перестала за ней бегать, а стала бегать за толстым серым голубем, ему было всё равно, он сразу улетал, пройдет два толстых шага и улетает, я потом видела, когда шла домой, - он не знал, чей это гроб стоит возле подъезда, но всё-таки подлетел и нагадил на него.

Тогда мой брат мне сказал: -Пойдем, сделаем ангела. Мы пошли на такое место, которое было ещё совсем белое, без следов и собачьих какашек. Брат меня повернул лицом к себе и спиной к этому белому месту и приказал: - А теперь падай назад. Тогда я уперлась пятками в землю и упала. Подо мной была земля, она не колыхалась, а лежала тихо и незаметно, было не мягко, а словно лежишь на диване в гостях, подушки нет, одеяла нет и нет уюта. Я хотела послушать, может земля умеет разговаривать, я видела однажды в каком-то кино - мальчик лег на землю ухом и слушал землю, но телевизор выключили и мне до сих пор неясно, что случилось дальше с мальчиком и землей. А потом брат сказал: - Двигай ногами и руками в стороны туда-сюда! Я отвлеклась от своих мыслей и земля всё равно молчала, только снег шелестел, если пошевелишься, и стала двигать ногами и руками туда-сюда. Потом брат крикнул: -Оп! – и кааак поднял меня за руки вверх. Потом он потоптался в том месте, где от меня остался бугорок между ног – и замер, как это говорят, не в истоме, но притихший. На белой земле лежал белый сплюснутый ангел, на самом деле это был след от меня, какая я есть с головы до пят в своем зимнем убранстве, но по сути это был ангел. Говорят, такой сидит у каждого на плече и следит, чтобы кто не обидел. Даже если ты уже умер.

И дальше всё идёт как всегда – ну то есть коридоры, коридоры, коридоры. Левое крыло хотя бы слегка отремонтировали, а правое как стояло нищим, так и стоит, а ходить надо всюду, сновать туда-сюда, это страшное неудобство доставляет – сновать. А посередине – предбанник. Сюда приносят передачи и, поскольку заходить внутрь нельзя, передают их через слегка приоткрытую дверь из рук в руки и потом через стекло орут друг другу как дела. Ясно, что у одних, по ту сторону, дела чуть получше, но лица у них все же строгие и как бы напуганные. А те, что по эту сторону, либо плачут, прям слезы текут у них по щекам, либо стоят бодрые и деловые, но это те, кто знает какой-то секрет – либо о том, что скоро их выпишут, либо о том, что всё ни к чему. Моя задача попасть в вену, так бывает по несколько раз на дню – необходимо попасть в вену. Обычно мы проделываем это вдвоем, у нас есть специальный кабинет, если сперва заходишь, то кажется, что это просто процедурная, а на самом деле в центре стоит квадратный стол, застеленный пеленкой. Так сразу и не поймешь, зачем это. И никто сперва внимания не обращает. А стол это и есть в таком месте самое главное. Не считая меня, которая должна попасть в вену. Потому что после укола мы мамашу сразу выгоняем за дверь, а ребенка на стол и ну пеленать этими самыми пеленками, то есть спеленываем ему руки, а то как я в вену попаду. Ребенку мы говорим при этом: - представь, что ты летишь на вертолете.

Раз был случай, когда мальчик не верил, я ему четыре раза сказала - представь, что ты летишь на вертолете – а он ноль эмоций, только рот широко открыл и как бы воет, но не как все дети, а как-то неизбежно, то есть откровенно низким звуком, словно реактивный двигатель. Дверь-то, ясное дело, заперта, и мамаше деться некуда, и тогда она следом тоже как начнет выть. Вот это случай был. Не то чтобы страшный, но познавательный. У него еще очень трудно было вену найти и я сперва промахнулась и пришлось его снова перепеленывать, то есть высвобождать другую руку, а первую запеленывать, потом уж я попала, во вторую руку, и заклеила все как надо. Но все это время он выл. И еще смотрел так на нас бесслёзно, не как на иконах рисуют, а будто одними зрачками, будто мы виноваты и всё такое. И потом опять по коридору, им надо было в правое крыло, неотремонтированное, а процедурка в левом. Ну мы и потащились. Мать тащила мальчишку, я смотрю, а руки у нее все в крови, она их, стало быть, о дверь процедурки все и расцарапала что ли, а глаза тоже сухие как куст и смотрит в пол, а я, стало быть, тащила впереди них капельницу. Дверь в предбаннике почему-то была открыта и с лестницы дуло чем-то вроде цемента, это, наверное, рабочие ходили, которые ремонт делают, а мать как назло зацепилась за что-то тапком и никак не могла тапок этот вызволить, вонища, но потом вроде справилась и мы дальше пошли.

Я их уложила и пошла на пост, а потом меня позвали в другую палату, там девочка и тоже мать рядом и мать такая несуразная спрашивает меня: – Температура, мол, растет и растет, так бывает? - Ясное дело, - это я ей отвечаю, – иногда до пяти дней бывает температура. Вот сейчас укол сделали, через полчаса, если спадать не будет, дадим спирту, – объясняю ей, значит, толково так. А она смотрит на меня как на какого всевышнего что ли, хотя я, ясное дело, медсестра, а никто - нибудь, ну или словно она на уроке географии застыла, такое у неё выражение лица, и спрашивает несуразным этим своим дрожащим голосом: - Мне?

-На что это похоже? – спросил он. Ему всегда было важно задать вопрос, так он потихоньку приближался, приближался, пока не угодил куда-то, откуда выход неблизок. Это ни на что не было похоже, на самом деле, это было само по себе, но как это правильно объяснить. Это было само по себе, как определенный отрезок моря, синего или зеленого.

Как раз должны были состояться похороны, сняли столовую, столы, стулья, пригласили дяди Димину сестру Светлану, она сразу же моментально сошла с ума, когда узнала новость. Она приехала из Батуми на похороны и немедленно сошла с ума, то есть не соображала, где запад, где восток, как пахнет лаванда. Она просто таращила старые глаза по сторонам и у нее дергалась челюсть. Но в госпитале Бурденко сказали, что они потеряли паспорт и поэтому в назначенный день похороны состояться не могут, то есть они не могут без паспорта выдать тело. Тогда тетя Света не то чтобы успокоилась, но просто закрыла глаза и стала бездвижно лежать. Это, в общем, всех устроило, хотя сама по себе новость означала новые траты и отложенные слезы, что не очень просто, если крепко подумать. Как раз стояла зима. Как раз стояла зима, но стужи не было, изредка выпадал снег, бывало, он выпадал всенощно, бывало, встаешь ночью с кровати и видишь, что снег выпадает. Это означало, что жизнь неостановима, по крайней мере, в том, что касается выпадения снега.

Потом он вышел на улицу, настало такое время, чтобы выходить, впереди ехали санки и ребенок поднял вверх лопату и загораживал этой лопатой уходящую луну. Луна была не сияющая, а медная, красная квадратная лопата прихлопывала ее размеренно, будто била в бубен. Он подумал тогда, что не жаль. Он не был хладнокровным или бесчувственным, но жалости не испытывал, еще подумал, что забыл поддеть тренировочные штаны под джинсы, а прихватывало.

Когда тетя Света поднялась, паспорт уже нашелся и вся процедура была завершена, она очень расстроилась, заломила руки и прошла на чужую кухню, расположенную в Белых Столбах, аппетита не было, просто надо было куда-то пройти, хоть недалеко, а кухня как раз близко находилась, она пошарила рукой по столу, стол был совсем чистый, так она поняла, и села. Откуда люди берут силы, вдруг задала она себе вопрос, если силы нет, откуда люди ее берут и что она такое. Разве встать. Она припомнила, как в детстве шла по полю и вокруг росли травы с нее ростом, она подумала тогда, что и она трава, вкопала ноги и так стояла, пока не затрубил рог. И ее понесло, и она дошла до жизни такой, стол был совсем чистый, так она поняла, и села.

В автобусе мест не было, он прислонился лбом к оконному стеклу и стал повторять про себя таблицу умножения на шесть. Потом на восемь. Точных значений он все равно не помнил, поэтому повторял наугад. Когда ему надо было выходить, он не вышел, а поехал дальше, он очень крепко держался за поручень, он проехал два раза из одного конца в другой и каждый раз конец был одинаковый, его дергали за рукав, а потом оставляли в покое. Покой это когда в тебе ничего не колышется, так он подумал.

Снег на меня садится,

В белое одевая.

Меня провожает птица

До остановки трамвая.

Когда я вернусь обратно,

Она меня встретит...Боже,

Это - невероятно,

И всё остальное - тоже.

Юнна Мориц

( ... )